Дети выросли, и теперь между ними и родителями пролегла тихая река. Отец звонит по воскресеньям, разговор длится ровно семь минут. Он спрашивает про работу, про здоровье, и в паузах слышно, как за окном его телевизор говорит чужими голосами. Дочь, старшая, научилась заполнять эти паузы отчётами о погоде и успехах племянников. Она не говорит, что младший брат снова сменил работу, а средний полгода не звонил. Отец, впрочем, и не спросит.
Они встречаются раз в год, на день рождения матери. Стол накрыт по-старому, её любимым фарфором, который никто уже не использует в будни. Разговор течёт по безопасным руслам: воспоминания из детства, в которых все участники будто разные люди, и планы на отпуск, который никогда не совпадёт. Мать передаёт тарелку, её руки пахнут тем же мылом, что и тридцать лет назад. Дети уносят домой контейнеры с едой и невысказанное. Потом, уже в машине, старший скажет младшему: «Надо бы чаще», и оба поймут, что это не случится.
Иногда, в редкие моменты тишины, взрослый сын ловит себя на мысли, что не знает, о чём мечтает его отец. Не знает, боится ли он старости, скучает ли по чему-то, кроме давно умершей собаки. Спросить кажется невозможным — язык не поворачивается, будто между ними вырос невидимый лес из вежливых фраз и неслучившихся разговоров. Он смотрит на фотографию в прихожей, где они все вместе и все молоды, и понимает, что теперь у них общее только прошлое. И даже оно у каждого — своё.
